Due to building work Garage Shop is temporarily located in the Lab space. Garage Caf&eacute; is operating only in the zone by the windows.

Please note

Main Collection

Acquired from Paruir Davtyan

Gift of Anton Belov

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

На представленном рисунке изображены две полуабстрактные фигуры: выполненные энергичными мазками туши лица редуцированы до масок, а тела словно распадаются на фрагменты, линии и пятна, при этом гипертрофированные руки и ноги остаются четко очерченными, придавая композиции архаическую выразительность. Контраст плотности и пустоты фигур превращает композицию в размышление о границе между присутствием и исчезновением.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

На представленном рисунке изображены две полуабстрактные фигуры: выполненные энергичными мазками туши лица редуцированы до масок, а тела словно распадаются на фрагменты, линии и пятна, при этом гипертрофированные руки и ноги остаются четко очерченными, придавая композиции архаическую выразительность. Контраст плотности и пустоты фигур превращает композицию в размышление о границе между присутствием и исчезновением.

Untitled

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

В представленном листе Смирнов соединяет тушевую графику с динамичной, почти небрежной акварелью: цвет ложится поверх контуров, создавая напряжение между линией и тоном. Слева — безликий образ в позе победителя: вытянутое тело с прорисованными ребрами, мускулистыми ногами и необычайно тонкой воздетой рукой, рядом — архаичная статуэтка с сюрреалистическим лицом; справа — три фигуры в полупрозрачных тонах. Несмотря на экспрессию линий, черты лиц проработаны с точностью миниатюриста, обостряя контраст между фрагментарностью тел и напряженностью взглядов персонажей.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

В представленном листе Смирнов соединяет тушевую графику с динамичной, почти небрежной акварелью: цвет ложится поверх контуров, создавая напряжение между линией и тоном. Слева — безликий образ в позе победителя: вытянутое тело с прорисованными ребрами, мускулистыми ногами и необычайно тонкой воздетой рукой, рядом — архаичная статуэтка с сюрреалистическим лицом; справа — три фигуры в полупрозрачных тонах. Несмотря на экспрессию линий, черты лиц проработаны с точностью миниатюриста, обостряя контраст между фрагментарностью тел и напряженностью взглядов персонажей.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое 
«доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

«Рисунок в новом каземате» — это отдаленно намеченный профиль лица, который распадается на абстрактные элементы. Под изображением — экспрессивная каллиграфическая надпись. Здесь линия, знак и слово становятся равноправными носителями смысла, а каземат — не столько топографическая реальность, сколько метафора внутреннего заточения. Как писал сам художник, «мои рисунки не более чем опыт познания. Когда отчаяние доходит до предела, то рука невольно выводит иероглифы на бумаге. Меня гораздо более занимает изобразить линию, не противоречащую музыке стиха или философской стройности, чем написать „сделанную“ картину».

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое 
«доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

«Рисунок в новом каземате» — это отдаленно намеченный профиль лица, который распадается на абстрактные элементы. Под изображением — экспрессивная каллиграфическая надпись. Здесь линия, знак и слово становятся равноправными носителями смысла, а каземат — не столько топографическая реальность, сколько метафора внутреннего заточения. Как писал сам художник, «мои рисунки не более чем опыт познания. Когда отчаяние доходит до предела, то рука невольно выводит иероглифы на бумаге. Меня гораздо более занимает изобразить линию, не противоречащую музыке стиха или философской стройности, чем написать „сделанную“ картину».

Рисунок в новом каземате

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

В представленном листе слово и изображение сливаются в единое высказывание. Вокруг абстрактных вертикалей размещен белый стих: «Я снова один. Твои волосы больше не шелестят вокруг моих бедер. Твои руки больше не смыкаются вокруг моих бедер. Твои губы больше не истязают моих бедер. Я снова один. Один как и прежде и снова один... один». Строки то выстраиваются вертикально, то перетекают в горизонтальные полосы, превращая текст в графический элемент. Этот лист — не иллюстрация и не поэзия с рисунком, а синтез, в котором форма и содержание взаимно обуславливают друг друга.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

В представленном листе слово и изображение сливаются в единое высказывание. Вокруг абстрактных вертикалей размещен белый стих: «Я снова один. Твои волосы больше не шелестят вокруг моих бедер. Твои руки больше не смыкаются вокруг моих бедер. Твои губы больше не истязают моих бедер. Я снова один. Один как и прежде и снова один... один». Строки то выстраиваются вертикально, то перетекают в горизонтальные полосы, превращая текст в графический элемент. Этот лист — не иллюстрация и не поэзия с рисунком, а синтез, в котором форма и содержание взаимно обуславливают друг друга.

Я снова один

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

В рисунке «Мой любимый избранный дьявол» композиция построена вокруг деформированного лица с гипертрофированным глазом и оскаленной улыбкой. Оно выступает из глубины листа и выполнено преимущественно размытыми пятнами туши, что усиливает его призрачность и галлюцинаторную природу — образ дьявола здесь лишен мифологической отстраненности.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

В рисунке «Мой любимый избранный дьявол» композиция построена вокруг деформированного лица с гипертрофированным глазом и оскаленной улыбкой. Оно выступает из глубины листа и выполнено преимущественно размытыми пятнами туши, что усиливает его призрачность и галлюцинаторную природу — образ дьявола здесь лишен мифологической отстраненности.

Мой любимый избранный дьявол

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

В представленном графическом листе Смирнов полностью отказывается от фигуративности в пользу редуцированных знаков и символов. В отличие от его экспрессивных работ, здесь доминирует сдержанность, а ключевую роль играет пустое пространство. Абстрактные элементы напоминают фрагменты распавшегося орнамента — точки, линии, треугольники, квадраты и дуги уже не подчиняются логике ритма, но сохраняют намек на утраченный порядок.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

В представленном графическом листе Смирнов полностью отказывается от фигуративности в пользу редуцированных знаков и символов. В отличие от его экспрессивных работ, здесь доминирует сдержанность, а ключевую роль играет пустое пространство. Абстрактные элементы напоминают фрагменты распавшегося орнамента — точки, линии, треугольники, квадраты и дуги уже не подчиняются логике ритма, но сохраняют намек на утраченный порядок.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

В представленном графическом листе композиция строится на трех вертикалях, напоминающих фрагменты архитектурной остовности. Первый элемент сохраняет относительную плотность, однако по мере движения по листу линии форм размываются, геометрия распадается, пятна туши становятся все менее контролируемыми. Последняя фигура почти исчезает: ее контуры растворяются в потеках, оставляя лишь намек на былую целостность. Как писал сам художник, «мои рисунки не более чем опыт познания. Когда отчаяние доходит до предела, то рука невольно выводит иероглифы на бумаге. Меня гораздо более занимает изобразить линию, не противоречащую музыке стиха или философской стройности, чем написать „сделанную“ картину».

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как «магический символизм». Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни «Южинского кружка», дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях. 

В представленном графическом листе композиция строится на трех вертикалях, напоминающих фрагменты архитектурной остовности. Первый элемент сохраняет относительную плотность, однако по мере движения по листу линии форм размываются, геометрия распадается, пятна туши становятся все менее контролируемыми. Последняя фигура почти исчезает: ее контуры растворяются в потеках, оставляя лишь намек на былую целостность. Как писал сам художник, «мои рисунки не более чем опыт познания. Когда отчаяние доходит до предела, то рука невольно выводит иероглифы на бумаге. Меня гораздо более занимает изобразить линию, не противоречащую музыке стиха или философской стройности, чем написать „сделанную“ картину».

Франциско Инфанте, ключевая фигура отечественного кинетизма, свои поиски начал с непростой задачи — выразить идею бесконечности. В начале 1960‑х годов юный ученик художественной школы, а потом студент Московского высшего художественно‑промышленного училища (бывшее Строгановское), был очарован этой идеей. «Бесконечность устройства мира — первое очень сильное впечатление… Подчиняясь этому импульсу, я старался обозначить природу бесконечности, ее дыхание», — вспоминал Инфанте. В 1962 году он вступил в содружество художников геометрического направления в искусстве (с 1964 года — группа «Движение») и работал с единомышленниками до 1968 года.

Вдохновленный проектами русского авангарда, Инфанте экспериментировал с языком геометрической абстракции и пытался выразить бесконечность в ритме повторяющихся форм и структур. Было важно «некое тотальное продолжение вглубь и вширь за пределы рамы ограничителя», — писал художник. Постепенно Инфанте сосредоточился на вертикалях и горизонталях: их диалоге и споре на поверхности холста или в трехмерном объекте (например, как в «Рождении вертикали» (1962) и «Душе кристалла» (1963)). В работе «Идея бесконечности, или Три» вертикали расставляют акценты в композиции и делят ее на части, однако им противоборствует горизонталь. Она пронизывает живописное полотно, двигаясь в бесконечность. Столкновение линий разворачивается одновременно с их синтезом, порождающим новый элемент — квадрат. Равновесие форм проступает в их конфликте, который оказывается источником бесконечного движения и условием новых синтетических форм.

Франциско Инфанте, ключевая фигура отечественного кинетизма, свои поиски начал с непростой задачи — выразить идею бесконечности. В начале 1960‑х годов юный ученик художественной школы, а потом студент Московского высшего художественно‑промышленного училища (бывшее Строгановское), был очарован этой идеей. «Бесконечность устройства мира — первое очень сильное впечатление… Подчиняясь этому импульсу, я старался обозначить природу бесконечности, ее дыхание», — вспоминал Инфанте. В 1962 году он вступил в содружество художников геометрического направления в искусстве (с 1964 года — группа «Движение») и работал с единомышленниками до 1968 года.

Вдохновленный проектами русского авангарда, Инфанте экспериментировал с языком геометрической абстракции и пытался выразить бесконечность в ритме повторяющихся форм и структур. Было важно «некое тотальное продолжение вглубь и вширь за пределы рамы ограничителя», — писал художник. Постепенно Инфанте сосредоточился на вертикалях и горизонталях: их диалоге и споре на поверхности холста или в трехмерном объекте (например, как в «Рождении вертикали» (1962) и «Душе кристалла» (1963)). В работе «Идея бесконечности, или Три» вертикали расставляют акценты в композиции и делят ее на части, однако им противоборствует горизонталь. Она пронизывает живописное полотно, двигаясь в бесконечность. Столкновение линий разворачивается одновременно с их синтезом, порождающим новый элемент — квадрат. Равновесие форм проступает в их конфликте, который оказывается источником бесконечного движения и условием новых синтетических форм.

Идея бесконечности, или Три

Франциско Инфанте, ключевая фигура отечественного кинетизма, свои поиски начал с непростой задачи — выразить идею бесконечности. В начале 1960‑х годов юный ученик художественной школы, а потом студент Московского высшего художественно‑промышленного училища (бывшее Строгановское), был очарован этой идеей. «Бесконечность устройства мира — первое очень сильное впечатление… Подчиняясь этому импульсу, я старался обозначить природу бесконечности, ее дыхание», — вспоминал Инфанте. В 1962 году он вступил в содружество художников геометрического направления в искусстве (с 1964 года — группа «Движение») и работал с единомышленниками до 1968 года.

В начале пути художник, оглядываясь на опыт русского авангарда, использовал язык геометрической абстракции. Инфанте работал с повторяющимися простыми формами — структурировал плоскость холста монотонным орнаментом, чей ритм уходил далеко за его пределы. Постепенно в однородной геометрии проступали вариации: бесконечное разнообразие динамичных столкновений линий, цветов и оттенков. Однако эти вариации оставались внутри семантически однородного пространства. Разворачиваясь в едином измерении, они порой оказывались элементами подсчета или переустройства, как в «Шести пространственных напряжениях шара» (1964) или «Проектах реконструкции звездного неба» (1965). Спустя несколько лет композиции Инфанте обретут многомерность — появится знаменитый артефакт.

Франциско Инфанте, ключевая фигура отечественного кинетизма, свои поиски начал с непростой задачи — выразить идею бесконечности. В начале 1960‑х годов юный ученик художественной школы, а потом студент Московского высшего художественно‑промышленного училища (бывшее Строгановское), был очарован этой идеей. «Бесконечность устройства мира — первое очень сильное впечатление… Подчиняясь этому импульсу, я старался обозначить природу бесконечности, ее дыхание», — вспоминал Инфанте. В 1962 году он вступил в содружество художников геометрического направления в искусстве (с 1964 года — группа «Движение») и работал с единомышленниками до 1968 года.

В начале пути художник, оглядываясь на опыт русского авангарда, использовал язык геометрической абстракции. Инфанте работал с повторяющимися простыми формами — структурировал плоскость холста монотонным орнаментом, чей ритм уходил далеко за его пределы. Постепенно в однородной геометрии проступали вариации: бесконечное разнообразие динамичных столкновений линий, цветов и оттенков. Однако эти вариации оставались внутри семантически однородного пространства. Разворачиваясь в едином измерении, они порой оказывались элементами подсчета или переустройства, как в «Шести пространственных напряжениях шара» (1964) или «Проектах реконструкции звездного неба» (1965). Спустя несколько лет композиции Инфанте обретут многомерность — появится знаменитый артефакт.

Catalogue of the Collection

Sort by