Main Collection

Garage Museum of Contemporary Art archive

Acquired from the artist

Apricots

Pear

Pears

Apple

Nina Kotel’s genre of choice is conceptual still life: rhythmic piling up of typologically related objects. She mostly paints everyday things from life, focusing on their interesting shapes. In her compositions, objects appear as if caught by peripheral vision, stealthily, which imbues them with a dynamic quality verging on abstraction. In her early series Offcuts (1982), abstract cuttings of mount were accompanied by an image of a safety razor.

In the series Unprotected, peeled fruit and vegetables are in most cases—unusually for Kotel—located in the center of the composition. Their shape caught her attention, she explains, due to its similarity to the cliffs and seas of romantic landscapes. In a separate, monumental composition we can see a trail of peels from the individual objects in the series: a reference to the paper Offcuts.

Removing the familiar outer layer, Kotel reveals the complex plasticity of organic matter. Curiously, the meticulously painted facets of peeled fruit bring to mind the careful geometric strokes of Cezanne and his Russian followers from the Jack of Diamonds group. Perhaps the way a chef prepares fruit and vegetables is not that different from an artist “preparing” objects before putting them onto the surface of the painting?

Kotel started working on this series, which has previously been exhibited as Without Skin, in 1995 and later returned to it in 2001. She did not show it to anyone until her solo exhibition Unprotected (2001) at Krokin Gallery, where it was shown together with some new variations on the theme.

Nina Kotel’s genre of choice is conceptual still life: rhythmic piling up of typologically related objects. She mostly paints everyday things from life, focusing on their interesting shapes. In her compositions, objects appear as if caught by peripheral vision, stealthily, which imbues them with a dynamic quality verging on abstraction. In her early series Offcuts (1982), abstract cuttings of mount were accompanied by an image of a safety razor.

In the series Unprotected, peeled fruit and vegetables are in most cases—unusually for Kotel—located in the center of the composition. Their shape caught her attention, she explains, due to its similarity to the cliffs and seas of romantic landscapes. In a separate, monumental composition we can see a trail of peels from the individual objects in the series: a reference to the paper Offcuts.

Removing the familiar outer layer, Kotel reveals the complex plasticity of organic matter. Curiously, the meticulously painted facets of peeled fruit bring to mind the careful geometric strokes of Cezanne and his Russian followers from the Jack of Diamonds group. Perhaps the way a chef prepares fruit and vegetables is not that different from an artist “preparing” objects before putting them onto the surface of the painting?

Kotel started working on this series, which has previously been exhibited as Without Skin, in 1995 and later returned to it in 2001. She did not show it to anyone until her solo exhibition Unprotected (2001) at Krokin Gallery, where it was shown together with some new variations on the theme.

Peel

Газель — форма любовной лирики в классической арабской и персидской поэзии, состоящая из двустиший (бейтов), вторые строки каждого из которых зарифмованы между собой. Леонид Тишков в своей книге представил авторский цикл газелей, формальная атрибутика которых сохранена, но тексты состоят из бессмысленного набора букв. 

Таинственное содержание стихов подчеркивается графикой художника — рисунками, воспроизведенными в книге офсетной печатью и дополнительно раскрашенными серебряной тушью вручную. Хотя в них просматриваются смутно узнаваемые восточные мотивы, визуально они ближе к мифическим мирам самого Тишкова с вымышленными персонажами — даблоидами и стомаками.

«Газели» перекликаются с практикой московских концептуалистов, например Дмитрия Пригова, чья холодная аналитика языка из поэзии перекочевала в графику, состоящую из множества культурных кодов и считывающуюся скорее ассоциативно. Приверженность этой эстетике отмечал и сам Тишков, сказав в одном из интервью, что концептуализм стал «своего рода фундаментом, на котором держится мой принцип работы, да все современное российское искусство».


Одновременно с этим «Газели» созвучны практикам визуальной поэзии — в частности, Елизаветы Мнацакановой (Нецковой) и других авторов круга экспериментального альманаха «Черновик», чьи тексты, балансирующие на грани асемического письма, то есть не подразумевающего употребления слов, в определенный момент перестают быть текстами и становятся изображением. Асемическое письмо присутствует и в «Газелях»: не поддающиеся расшифровке текстоподобные знаки обрамляют всю графику, представленную в книге.

Газель — форма любовной лирики в классической арабской и персидской поэзии, состоящая из двустиший (бейтов), вторые строки каждого из которых зарифмованы между собой. Леонид Тишков в своей книге представил авторский цикл газелей, формальная атрибутика которых сохранена, но тексты состоят из бессмысленного набора букв. 

Таинственное содержание стихов подчеркивается графикой художника — рисунками, воспроизведенными в книге офсетной печатью и дополнительно раскрашенными серебряной тушью вручную. Хотя в них просматриваются смутно узнаваемые восточные мотивы, визуально они ближе к мифическим мирам самого Тишкова с вымышленными персонажами — даблоидами и стомаками.

«Газели» перекликаются с практикой московских концептуалистов, например Дмитрия Пригова, чья холодная аналитика языка из поэзии перекочевала в графику, состоящую из множества культурных кодов и считывающуюся скорее ассоциативно. Приверженность этой эстетике отмечал и сам Тишков, сказав в одном из интервью, что концептуализм стал «своего рода фундаментом, на котором держится мой принцип работы, да все современное российское искусство».


Одновременно с этим «Газели» созвучны практикам визуальной поэзии — в частности, Елизаветы Мнацакановой (Нецковой) и других авторов круга экспериментального альманаха «Черновик», чьи тексты, балансирующие на грани асемического письма, то есть не подразумевающего употребления слов, в определенный момент перестают быть текстами и становятся изображением. Асемическое письмо присутствует и в «Газелях»: не поддающиеся расшифровке текстоподобные знаки обрамляют всю графику, представленную в книге.

Газели

Eggplant

Даблоид — персонаж в виде гигантской человеческой ноги, как правило красного цвета, живущий самостоятельной жизнью наподобие гоголевского носа. Но, в отличие от последнего, даблоидов — множество, они составляют отдельный подвид выдуманных Леонидом Тишковым героев, если не микроцивилизацию. 

Сагу о даблоидах художник сочиняет с 1989 года — тогда он создал первые посвященные этим существам альбомы, ныне хранящиеся в Государственной Третьяковской галерее. С тех пор они были воплощены в самых разных формах: от графических серий и монументальных свитков до инсталляций. Они становились персонажами пьесы, поставленной Тишковым в США (1994, 1995) и Швеции (1998), и героями книг художника. Одной из первых стала публикация, запустившая в 1990 году работу основанного Тишковым издательства «Даблус».

Книга состоит из пяти глав, каждая — на отдельном листе. Первая повествует о даблоидах как о биологическом виде, об отличиях русского даблоида от иностранного и собачьего. Во второй расписана повседневная жизнь существ: как они ровным строем идут на фабричную смену, как их ловят и мучают на улице мальчишки, как из их рядов изгоняются особи черного цвета. Третья — про сны и мечты даблоидов, четвертая — про их праздники. Пятая глава совмещает историю пилота санитарной авиации, потерпевшего крушение и катапультировавшегося прямиком на кладбище, и обэриутскую по духу зарисовку про хромого, потерявшего костыль.

Рисунки разбиты на кадры, как в комиксе, и полны мелких деталей, наползающих друг на друга и переживающих цикл превращений в духе визуальной поэтики полюбившихся Тишкову постсюрреалистических авторов 1960‑х годов вроде режиссера Алехандро Ходоровски. Их сопровождают тексты‑подписи местами абсурдистского, местами экзистенциального характера («Даблоид на краю пропасти» и другие).

В основу книги легла графика, созданная Тишковым в 1989 году, размноженная на ксероксе и раскрашенная вручную.

Даблоид — персонаж в виде гигантской человеческой ноги, как правило красного цвета, живущий самостоятельной жизнью наподобие гоголевского носа. Но, в отличие от последнего, даблоидов — множество, они составляют отдельный подвид выдуманных Леонидом Тишковым героев, если не микроцивилизацию. 

Сагу о даблоидах художник сочиняет с 1989 года — тогда он создал первые посвященные этим существам альбомы, ныне хранящиеся в Государственной Третьяковской галерее. С тех пор они были воплощены в самых разных формах: от графических серий и монументальных свитков до инсталляций. Они становились персонажами пьесы, поставленной Тишковым в США (1994, 1995) и Швеции (1998), и героями книг художника. Одной из первых стала публикация, запустившая в 1990 году работу основанного Тишковым издательства «Даблус».

Книга состоит из пяти глав, каждая — на отдельном листе. Первая повествует о даблоидах как о биологическом виде, об отличиях русского даблоида от иностранного и собачьего. Во второй расписана повседневная жизнь существ: как они ровным строем идут на фабричную смену, как их ловят и мучают на улице мальчишки, как из их рядов изгоняются особи черного цвета. Третья — про сны и мечты даблоидов, четвертая — про их праздники. Пятая глава совмещает историю пилота санитарной авиации, потерпевшего крушение и катапультировавшегося прямиком на кладбище, и обэриутскую по духу зарисовку про хромого, потерявшего костыль.

Рисунки разбиты на кадры, как в комиксе, и полны мелких деталей, наползающих друг на друга и переживающих цикл превращений в духе визуальной поэтики полюбившихся Тишкову постсюрреалистических авторов 1960‑х годов вроде режиссера Алехандро Ходоровски. Их сопровождают тексты‑подписи местами абсурдистского, местами экзистенциального характера («Даблоид на краю пропасти» и другие).

В основу книги легла графика, созданная Тишковым в 1989 году, размноженная на ксероксе и раскрашенная вручную.

Даблоиды

Beetroot

Основным жанром, в котором работает Нина Котёл, является концептуальный натюрморт, ритмичное нагромождение объектов и предметов, типологически связанных друг с другом. Чаще всего она изображает повседневные вещи с натуры, фокусируясь на их интересной форме. В ее композициях вещи как будто увидены боковым зрением, исподтишка, что придает им динамизм на грани беспредметности. В ранней графической серии «Обрезки» (1982) абстрактные ленты из паспарту сопровождались изображением безопасной бритвы. 

В серии «Незащищенные» фрукты и овощи, очищенные от кожуры, чаще всего находятся в центре композиции, что для Котёл не характерно. По словам художницы, их формы привлекли ее сходством со скалами и морями романтических пейзажей. В отдельной монументальной композиции мы видим вереницу шкурок, снятых с индивидуальных объектов серии — отсылку к бумажным «Обрезкам». 

Очищая опознаваемую оболочку, Котёл раскрывает сложную пластику органической материи. Интересно, что тщательно нарисованные грани срезов напоминают аккуратные, геометрические мазки Сезанна и его русских последователей из объединения «Бубновый валет». Может быть, обработка поваром овощей и фруктов не слишком отличается от того, как художник «готовит» объекты перед тем, как поместить их в картинную плоскость? 

Эту серию, выставлявшуюся также под названием «Без кожи», Котёл начала в 1995 году, вернулась к ней в 2001 году и никому не показывала до персональной выставки «Незащищенные» (2021), дополненной новыми вариациями на тему, в Крокин галерее.

Основным жанром, в котором работает Нина Котёл, является концептуальный натюрморт, ритмичное нагромождение объектов и предметов, типологически связанных друг с другом. Чаще всего она изображает повседневные вещи с натуры, фокусируясь на их интересной форме. В ее композициях вещи как будто увидены боковым зрением, исподтишка, что придает им динамизм на грани беспредметности. В ранней графической серии «Обрезки» (1982) абстрактные ленты из паспарту сопровождались изображением безопасной бритвы. 

В серии «Незащищенные» фрукты и овощи, очищенные от кожуры, чаще всего находятся в центре композиции, что для Котёл не характерно. По словам художницы, их формы привлекли ее сходством со скалами и морями романтических пейзажей. В отдельной монументальной композиции мы видим вереницу шкурок, снятых с индивидуальных объектов серии — отсылку к бумажным «Обрезкам». 

Очищая опознаваемую оболочку, Котёл раскрывает сложную пластику органической материи. Интересно, что тщательно нарисованные грани срезов напоминают аккуратные, геометрические мазки Сезанна и его русских последователей из объединения «Бубновый валет». Может быть, обработка поваром овощей и фруктов не слишком отличается от того, как художник «готовит» объекты перед тем, как поместить их в картинную плоскость? 

Эту серию, выставлявшуюся также под названием «Без кожи», Котёл начала в 1995 году, вернулась к ней в 2001 году и никому не показывала до персональной выставки «Незащищенные» (2021), дополненной новыми вариациями на тему, в Крокин галерее. 

Zucchini

На рубеже 1980–1990‑х годов Леонид Тишков выступил ведущим представителем нового поколения авторов, идентифицировавших себя как художники книги и определявших свои произведения как artist’s book. Это отличало их от предшественников‑нонконформистов, не применявших это понятие к своим работам — концептуальным альбомам, текстовым объектам и прочему самиздат‑арту (термин Валерия и Риммы Герловиных). 

Одно из амплуа Тишкова — рассказчик историй, печальных и светлых, мифических и романтичных, сочиненных в духе магического реализма и укорененных при этом в его биографии. Их сюжеты часто становятся метафорами жизненных состояний и чувственных миров современного человека. Носителями этих нарративов, по сложившейся в российском искусстве традиции, оказываются персонажи. Но не обыватели с олитературенным жизнеописанием, странностями и причудами в духе Ильи Кабакова, а вымышленные существа — даблоиды, стомаки или водолазы, которых Тишков наделил узнаваемыми чертами.

Герой книги «Хрустальный желудок ангела» во время лыжной прогулки в лесу обнаруживает на снежной поляне гигантский желудок. Вернувшись домой и преодолев первоначальный испуг, он возвращается к находке, но не обнаруживает ее на месте. Через несколько лет, будучи студентом‑медиком (сам Тишков — врач по образованию), он находит на улице замерзшего ангела и пытается его спасти. Перед смертью последний просит героя забрать его желудок, оказавшийся на поверку хрустальным. Вместе с органом герой забирает и крылья. Он знает: стоит разбить хрустальную оболочку — и душа ангела вселится в него, даруя легкость и возможность полета. Но в череде ежедневных забот он лишь примеряет крылья и порой представляет себя парящим над обыденной суетой.

Язык «Хрустального желудка ангела» — легкий и лаконичный, а графический нарратив — извилистый и плотный, побуждает внимательно изучить все представленные на страницах сюжеты, которые визуально перетекают один в другой. Сама книга стала своего рода порождающим принципом для последующих работ художника, в которых нередко всплывали ангелы, крылья и персонажи‑стомаки (от лат. stomachus — желудок).

Настоящее издание — факсимильное воспроизведение его предыдущей версии 2004 года, осуществленной Государственным центром современного искусства (с 2020 года — в составе Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина) тиражом 50 экземпляров в серии книги художника. В ней вышли также книги Ильи Кабакова, Эрика Булатова, Никиты Алексеева и другие. Известна также англоязычная версия: она была напечатана в 1997 году студией Hand Print Workshop International (Международная мастерская ручной печати) Денниса О’Нила в Александрии (Вирджиния, США) тиражом 26 экземпляров. Содержание книги отрисовывалось художником заново, а книга была убрана в футляр, украшенный крыльями.

На рубеже 1980–1990‑х годов Леонид Тишков выступил ведущим представителем нового поколения авторов, идентифицировавших себя как художники книги и определявших свои произведения как artist’s book. Это отличало их от предшественников‑нонконформистов, не применявших это понятие к своим работам — концептуальным альбомам, текстовым объектам и прочему самиздат‑арту (термин Валерия и Риммы Герловиных). 

Одно из амплуа Тишкова — рассказчик историй, печальных и светлых, мифических и романтичных, сочиненных в духе магического реализма и укорененных при этом в его биографии. Их сюжеты часто становятся метафорами жизненных состояний и чувственных миров современного человека. Носителями этих нарративов, по сложившейся в российском искусстве традиции, оказываются персонажи. Но не обыватели с олитературенным жизнеописанием, странностями и причудами в духе Ильи Кабакова, а вымышленные существа — даблоиды, стомаки или водолазы, которых Тишков наделил узнаваемыми чертами.

Герой книги «Хрустальный желудок ангела» во время лыжной прогулки в лесу обнаруживает на снежной поляне гигантский желудок. Вернувшись домой и преодолев первоначальный испуг, он возвращается к находке, но не обнаруживает ее на месте. Через несколько лет, будучи студентом‑медиком (сам Тишков — врач по образованию), он находит на улице замерзшего ангела и пытается его спасти. Перед смертью последний просит героя забрать его желудок, оказавшийся на поверку хрустальным. Вместе с органом герой забирает и крылья. Он знает: стоит разбить хрустальную оболочку — и душа ангела вселится в него, даруя легкость и возможность полета. Но в череде ежедневных забот он лишь примеряет крылья и порой представляет себя парящим над обыденной суетой.

Язык «Хрустального желудка ангела» — легкий и лаконичный, а графический нарратив — извилистый и плотный, побуждает внимательно изучить все представленные на страницах сюжеты, которые визуально перетекают один в другой. Сама книга стала своего рода порождающим принципом для последующих работ художника, в которых нередко всплывали ангелы, крылья и персонажи‑стомаки (от лат. stomachus — желудок).

Настоящее издание — факсимильное воспроизведение его предыдущей версии 2004 года, осуществленной Государственным центром современного искусства (с 2020 года — в составе Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина) тиражом 50 экземпляров в серии книги художника. В ней вышли также книги Ильи Кабакова, Эрика Булатова, Никиты Алексеева и другие. Известна также англоязычная версия: она была напечатана в 1997 году студией Hand Print Workshop International (Международная мастерская ручной печати) Денниса О’Нила в Александрии (Вирджиния, США) тиражом 26 экземпляров. Содержание книги отрисовывалось художником заново, а книга была убрана в футляр, украшенный крыльями.

Хрустальный желудок ангела

Книга «Простые действия Д.» продолжает исследование жизни даблоидов — фантастических существ, придуманных Леонидом Тишковым в 1989 году. Полусказочный персонаж в виде самостоятельно шагающей ноги красного цвета в этой работе переживает ряд банальных, странных или прискорбных ситуаций: сидит за столом, стоит, играет на барабане, мерзнет в заснеженном лесу, а после по недосмотру проваливается в яму или, заблудившись, теряется в пустоте. Шесть соответствующих лаконичных по содержанию изображений, воспроизведенных черно‑белой офсетной печатью и раскрашенных вручную, сопровождаются подписями с описанием простых и банальных действий. Глаголы в третьем лице, будто в словаре или разговорнике, записаны в столбик на русском и английском языках.

Эстетика «Простых действий Д.» роднит книгу с концептуальными альбомами и графикой Виктора Пивоварова («Проекты для одинокого человека», 1975) или Никиты Алексеева («Это есть, этого нет», 2007–2008), сопоставляющих в пространстве листа слово и изображение и наделяющих их почти метафизическим смыслом. Книгу Тишкова отличает ощущение иронической дистанции и близость к эстетике карикатуры, которой он занимался на ранних этапах своего пути.

Впрочем, минималистичность содержания непроизвольно подталкивает к тому, чтобы в каждом «простом действии» усмотреть дополнительный смысл. И глагольные подписи к работам: «замерзает», «лежит в яме», «пьет чай» — кажется, скрывают за собой более широкую перспективу жизни Д., чем может показаться на первый взгляд. Такова функция многих существ, введенных Тишковым в художественный оборот. Повторяющиеся герои других его проектов — водолазы, стомаки — и положения, в которых они запечатлены, предстают перед зрителем как рассредоточенные по поверхности существования узелки бытия, сплетенные по подобию бытия других.

Книга «Простые действия Д.» продолжает исследование жизни даблоидов — фантастических существ, придуманных Леонидом Тишковым в 1989 году. Полусказочный персонаж в виде самостоятельно шагающей ноги красного цвета в этой работе переживает ряд банальных, странных или прискорбных ситуаций: сидит за столом, стоит, играет на барабане, мерзнет в заснеженном лесу, а после по недосмотру проваливается в яму или, заблудившись, теряется в пустоте. Шесть соответствующих лаконичных по содержанию изображений, воспроизведенных черно‑белой офсетной печатью и раскрашенных вручную, сопровождаются подписями с описанием простых и банальных действий. Глаголы в третьем лице, будто в словаре или разговорнике, записаны в столбик на русском и английском языках.

Эстетика «Простых действий Д.» роднит книгу с концептуальными альбомами и графикой Виктора Пивоварова («Проекты для одинокого человека», 1975) или Никиты Алексеева («Это есть, этого нет», 2007–2008), сопоставляющих в пространстве листа слово и изображение и наделяющих их почти метафизическим смыслом. Книгу Тишкова отличает ощущение иронической дистанции и близость к эстетике карикатуры, которой он занимался на ранних этапах своего пути.

Впрочем, минималистичность содержания непроизвольно подталкивает к тому, чтобы в каждом «простом действии» усмотреть дополнительный смысл. И глагольные подписи к работам: «замерзает», «лежит в яме», «пьет чай» — кажется, скрывают за собой более широкую перспективу жизни Д., чем может показаться на первый взгляд. Такова функция многих существ, введенных Тишковым в художественный оборот. Повторяющиеся герои других его проектов — водолазы, стомаки — и положения, в которых они запечатлены, предстают перед зрителем как рассредоточенные по поверхности существования узелки бытия, сплетенные по подобию бытия других.

Простые действия Д.

Художник Леонид Тишков, с 1989 года развивающий собственную мифологию с жизнеописаниями придуманных им персонажей — даблоидов, стомаков и водолазов, в этой книге предлагает заглянуть в «Жизнь человечека». Его камерная вселенная проиллюстрирована и описана абсурдистскими текстами с поломанным синтаксисом. А сам «человечек» очевидным образом отсылает к «маленькому человеку» из русской литературы. Но если в произведениях Николая Гоголя он убог и беспомощен перед лицом действительности, проживаемой по табели о рангах, то «человечек» Тишкова противопоставлен глубине собственных эмоций. Его лишает голоса, а в некоторых рисунках еще и ощущения тела не окружающий мир, а хрупкость, из‑за которой он только и может, что плакать. 

На одном из листов «человечек» разбил сердце и рыдает над ним, на другом — скорбит над умирающей рыбой, пробуя оживить ее влагой собственных слез. Сердце в какой‑то момент оживает и уходит от героя, а органы перестают подчиняться хозяину и начинают жить своей жизнью. Слезы льются дождем в буквальном смысле — спастись от них можно только под зонтом. Душа «человечека» в книге Тишкова восприимчива настолько, что не способна выдержать даже неожиданного прихода весны, из‑за которого заплакала снежная баба. Подобное психологическое состояние, пронизанное горестными и романтическими мотивами одновременно, характерно и для других проектов Тишкова, где герои переживают причудливые экзистенциальные превращения.

Художник Леонид Тишков, с 1989 года развивающий собственную мифологию с жизнеописаниями придуманных им персонажей — даблоидов, стомаков и водолазов, в этой книге предлагает заглянуть в «Жизнь человечека». Его камерная вселенная проиллюстрирована и описана абсурдистскими текстами с поломанным синтаксисом. А сам «человечек» очевидным образом отсылает к «маленькому человеку» из русской литературы. Но если в произведениях Николая Гоголя он убог и беспомощен перед лицом действительности, проживаемой по табели о рангах, то «человечек» Тишкова противопоставлен глубине собственных эмоций. Его лишает голоса, а в некоторых рисунках еще и ощущения тела не окружающий мир, а хрупкость, из‑за которой он только и может, что плакать. 

На одном из листов «человечек» разбил сердце и рыдает над ним, на другом — скорбит над умирающей рыбой, пробуя оживить ее влагой собственных слез. Сердце в какой‑то момент оживает и уходит от героя, а органы перестают подчиняться хозяину и начинают жить своей жизнью. Слезы льются дождем в буквальном смысле — спастись от них можно только под зонтом. Душа «человечека» в книге Тишкова восприимчива настолько, что не способна выдержать даже неожиданного прихода весны, из‑за которого заплакала снежная баба. Подобное психологическое состояние, пронизанное горестными и романтическими мотивами одновременно, характерно и для других проектов Тишкова, где герои переживают причудливые экзистенциальные превращения.

Catalogue of the Collection

Sort by