Main Collection

Garage Archive Collection (Trips Out of Town and MANI Buchgalterium archive)

Acquired from Anton Kozlov

Private gift

Acquired from Paruir Davtyan

Works on display in Garage open storage include the first five volumes of Trips Out of Town by the group Collective Actions (founded in 1976; organizers of the actions included Andrei Monastyrsky, Nikita Alexeev, Nikolai Panitkov, Elena Elagina, Igor Makarevich, Sergey Romashko, Sabine Hänsgen, and others), a key representative of Moscow Conceptualism. Each volume is a form of report on the activities of Collective Actions that includes descriptions of the actions, photo documentation, participants’ impressions, and theoretical essays. The group's actions mostly took place in various places in Moscow and Moscow region, away from urban areas (hence the title of the volumes). The best‑known location for the actions was the Kievogorskoe field near Lobnya, which was not just a regular gathering place for participants but a hermetic metaphysical space where, as if on a blank sheet of paper, the outlines of new actions would be drawn time and again. By the end of the 1980s, after completing the fifth volume of Trips Out of Town, Andrei Monastyrsky was considering winding up the Collective Actions project. The basic discursive framework had been produced and participants' interest in organizing actions has waned. Nevertheless, after the compilation of the fifth volume, Collective Actions moved on to a new stage in their history and their actions, as well as work on new volumes of Trips out of Town, have continued until the present day. 
 
 At first sight, the Trips Out of Town books seem to be an intermediate, non‑independent artifact existing between archival evidence and the actions themselves. Usually, documentation of actions or performance art is seen as something secondary which only refers back to the original work, the implication being that the authentic experience in its entirety is only available to participants and viewers at the moment of the event itself. In the case of Collective Actions, however, the book format offers one of the most all‑encompassing ways of experiencing the actions. 
 
 Both role of each participant and the point of view from which they saw what was happening played an important part in the actions. Viewers came up with very different interpretations of the experience depending on their location within the space of the action, the emotional state and thoughts with which they arrived at the place, the extent to which the organizers had explained the action, and their knowledge of the history of the group's past activities. In fact, the group’s actions were not reduced exclusively to the performative part played out in the field. Receiving an invitation, traveling to the location, waiting for the action to begin, participants' experiences during the performance of actions, and the reflection on it that followed were all constituent elements of the work. A contemporary viewer holding a volume of Trips Out of Town and freed from their own existential experience of participation is presented with a different and, in a sense, broader picture than the immediate witnesses of the action, who are themselves the subject of contemplation and experience. Each module in the display is devoted to one Trips Out of Town volume. The materials presented are divided into several groups: descriptive (textual descriptions of the actions and the organizers' comments, photo and audio documentation), narrative (participants' stories), and discursive (articles, conversations, and essays by the participants).

 Works on display in Garage open storage include the first five volumes of Trips Out of Town by the group Collective Actions (founded in 1976; organizers of the actions included Andrei Monastyrsky, Nikita Alexeev, Nikolai Panitkov, Elena Elagina, Igor Makarevich, Sergey Romashko, Sabine Hänsgen, and others), a key representative of Moscow Conceptualism. Each volume is a form of report on the activities of Collective Actions that includes descriptions of the actions, photo documentation, participants’ impressions, and theoretical essays. The group's actions mostly took place in various places in Moscow and Moscow region, away from urban areas (hence the title of the volumes). The best‑known location for the actions was the Kievogorskoe field near Lobnya, which was not just a regular gathering place for participants but a hermetic metaphysical space where, as if on a blank sheet of paper, the outlines of new actions would be drawn time and again. By the end of the 1980s, after completing the fifth volume of Trips Out of Town, Andrei Monastyrsky was considering winding up the Collective Actions project. The basic discursive framework had been produced and participants' interest in organizing actions has waned. Nevertheless, after the compilation of the fifth volume, Collective Actions moved on to a new stage in their history and their actions, as well as work on new volumes of Trips out of Town, have continued until the present day. 
 
 At first sight, the Trips Out of Town books seem to be an intermediate, non‑independent artifact existing between archival evidence and the actions themselves. Usually, documentation of actions or performance art is seen as something secondary which only refers back to the original work, the implication being that the authentic experience in its entirety is only available to participants and viewers at the moment of the event itself. In the case of Collective Actions, however, the book format offers one of the most all‑encompassing ways of experiencing the actions. 
 
 Both role of each participant and the point of view from which they saw what was happening played an important part in the actions. Viewers came up with very different interpretations of the experience depending on their location within the space of the action, the emotional state and thoughts with which they arrived at the place, the extent to which the organizers had explained the action, and their knowledge of the history of the group's past activities. In fact, the group’s actions were not reduced exclusively to the performative part played out in the field. Receiving an invitation, traveling to the location, waiting for the action to begin, participants' experiences during the performance of actions, and the reflection on it that followed were all constituent elements of the work. A contemporary viewer holding a volume of Trips Out of Town and freed from their own existential experience of participation is presented with a different and, in a sense, broader picture than the immediate witnesses of the action, who are themselves the subject of contemplation and experience. Each module in the display is devoted to one Trips Out of Town volume. The materials presented are divided into several groups: descriptive (textual descriptions of the actions and the organizers' comments, photo and audio documentation), narrative (participants' stories), and discursive (articles, conversations, and essays by the participants). 

Trips out of Town, volume 4, part

Viktor Pivovarov is part of the older generation of nonconformist artists and one of the founding fathers of Moscow Conceptualism. A frequent theme for the artist is the poeticization of the everyday and its lyrical idealization. Pivovarov works in various genres, from large‑format paintings to small drawings, but his main medium is the conceptual album, one of the sources of which is his work as a children’s book illustrator, which he began in 1962. 

 The album genre comprises a set of numbered drawing sheets that are viewed in a defined order, where the narrative is a combination of visual and textual elements. Pivovarov created his first album, Staircase of Balls, in 1975, followed by Conclusions, Face, and Tears in the same year. After moving to Prague in 1982, Pivovarov began rethinking his artistic language. Albums and series dedicated to his friends and relatives, Moscow, and reminiscences about the period from the 1950s to the 1970s began to appear in his practice. 

 In the album Kabakov and Pivovarov the artist directly explores the phenomenon of Moscow unofficial art. Above all, this is a nostalgic nod to a past life, but it is also one of the first acts of reconceptualizing the mythologization of a local historical phenomenon which he witnessed. On the first sheet the “ovals” meet at a publisher and begin talking about the international situation. Then, having decided to go for a walk, they take a Chagall‑like flight over a city, fields, forests, and mountains. Their conversation moves on to the philosophical aspects of existence, with Pivovarov’s character emphasizing the mystery of the ordinary and of simple things, such as rocks, worms, light bulbs or matchboxes. Kabakov’s character grumbles about the fate of Russia, the phenomenology of fear, his decline, and creative predestination.

 Viktor Pivovarov is part of the older generation of nonconformist artists and one of the founding fathers of Moscow Conceptualism. A frequent theme for the artist is the poeticization of the everyday and its lyrical idealization. Pivovarov works in various genres, from large‑format paintings to small drawings, but his main medium is the conceptual album, one of the sources of which is his work as a children’s book illustrator, which he began in 1962. 

 The album genre comprises a set of numbered drawing sheets that are viewed in a defined order, where the narrative is a combination of visual and textual elements. Pivovarov created his first album, Staircase of Balls, in 1975, followed by Conclusions, Face, and Tears in the same year. After moving to Prague in 1982, Pivovarov began rethinking his artistic language. Albums and series dedicated to his friends and relatives, Moscow, and reminiscences about the period from the 1950s to the 1970s began to appear in his practice. 

 In the album Kabakov and Pivovarov the artist directly explores the phenomenon of Moscow unofficial art. Above all, this is a nostalgic nod to a past life, but it is also one of the first acts of reconceptualizing the mythologization of a local historical phenomenon which he witnessed. On the first sheet the “ovals” meet at a publisher and begin talking about the international situation. Then, having decided to go for a walk, they take a Chagall‑like flight over a city, fields, forests, and mountains. Their conversation moves on to the philosophical aspects of existence, with Pivovarov’s character emphasizing the mystery of the ordinary and of simple things, such as rocks, worms, light bulbs or matchboxes. Kabakov’s character grumbles about the fate of Russia, the phenomenology of fear, his decline, and creative predestination. 

Kabakov and Pivovarov

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как магический символизм. Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Мужской портрет, вошедший в коллекцию Музея, относится к сюрреалистической линии в графике Смирнова середины 1960‑х годов. В работе применен «параноидально‑критический метод» — техника, разработанная Сальвадором Дали в 1930‑е годы для создания оптических иллюзий и множественных изображений внутри одного образа, с опорой на теорию бессознательного. Смирнов изображает причудливый пейзаж с деревьями, центральной частью которого является похожая на камень мужская голова. Внутри, в районе правой щеки, можно заметить женский торс, в уголке рта — решетку темницы, а также множественные биоморфные формы.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как магический символизм. Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Мужской портрет, вошедший в коллекцию Музея, относится к сюрреалистической линии в графике Смирнова середины 1960‑х годов. В работе применен «параноидально‑критический метод» — техника, разработанная Сальвадором Дали в 1930‑е годы для создания оптических иллюзий и множественных изображений внутри одного образа, с опорой на теорию бессознательного. Смирнов изображает причудливый пейзаж с деревьями, центральной частью которого является похожая на камень мужская голова. Внутри, в районе правой щеки, можно заметить женский торс, в уголке рта — решетку темницы, а также множественные биоморфные формы.

Untitled

Гия Абрамишвили — участник группы «Чемпионы мира» (1986–1989), чей художественный язык строился на игре, провокации, спонтанном жесте и сознательном отказе от устойчивых иерархий. Ядро объединения — Гия Абрамишвили, Борис Матросов, Константин Латышев и Андрей Яхнин — сложилось еще в стенах московской школы № 96, где состоялось знакомство будущих художников с участником группы «Мухомор» Константином Звездочетовым. Именно он открыл младшему поколению доступ к стратегиям постконцептуальной иронии и эстетической наивности.

Название «Чемпионы мира» само по себе функционировало как манифест: победа не завоевывалась, а объявлялась. Художники высмеивали военные, бюрократические и идеологические клише позднесоветского общества, подменяя пафос официальной риторики гротескным розыгрышем и абсурдистской декларацией. Их практика была не столько программой, сколько способом существования внутри стремительно меняющейся социальной реальности. «Чемпионы» делали перформансы и акции, а работая с живописью и графикой, выпускали внутренние «приказы», как в строительных бригадах или армии, с жесткими регламентами сюжета и расходных материалов. В результате возникла броская плакатная эстетика, в которой угадываются отсылки к детскому рисунку, лубочной традиции и комиксу.

В работе «Без названия (Африка)» Абрамишвили обращается к картографическому образу материка, лишая его привычной справочно‑ориентирующей функции. Контур континента дан как условный знак на темной плоскости; поверх нанесены цветные рамки и цифры, напоминающие одновременно административные отметки, фрагменты неизвестной системы учета и почтовые штампы. Этот мотив неоднократно появляется как в коллективных, так и в сольных произведениях Абрамишвили — «СССР 211» (1988), «Остров Большевиков II» (1989) и других. Особого внимания заслуживает работа «Петрарка. Африка. VI 20-65» (1990), которая позволяет предположить, что именно незавершенная поэма Франческо Петрарки (1304–1374) послужила концептуальной отсылкой для визуальной серии 1988–1990‑х годов. Этот монументальный эпос, над которым итальянский гуманист работал до конца жизни, посвящен африканскому походу Сципиона в ходе Второй Пунической войны (218-201 гг. до н. э.) и прославлению римского военного величия.

Абрамишвили обращался к литературному первоисточнику через процедуру механического копирования: текст вручную перепечатывался на машинке с использованием копирки «без белой бумаги сверху и снизу — без тиража». В каталоге выставки «Репродукция Mon Amour» (1994) художник характеризовал этот процесс как «репродукцию дневника Ренессанса» и сознательную пародию на творческий акт, отмечая: «Вся работа велась для того, чтобы лишить конечный результат какого бы то ни было смысла». Эта методология воспроизводства, нейтрализующая исходный смысл через механический перенос, находит прямую параллель в станковой практике художника конца 1980‑х годов. Серия живописных работ выстраивается по тому же принципу: базовая картографическая схема многократно варьируется, однако каждая итерация вносит визуальные сдвиги — новые цветовые сочетания, цифровые комбинации, измененные «штампы». Подобно помехам, возникающим при многократном тиражировании, эти «ошибки копирования» становятся ключевым элементом композиции, превращая визуальный повтор в инструмент деконструкции устойчивого образа.

Гия Абрамишвили — участник группы «Чемпионы мира» (1986–1989), чей художественный язык строился на игре, провокации, спонтанном жесте и сознательном отказе от устойчивых иерархий. Ядро объединения — Гия Абрамишвили, Борис Матросов, Константин Латышев и Андрей Яхнин — сложилось еще в стенах московской школы № 96, где состоялось знакомство будущих художников с участником группы «Мухомор» Константином Звездочетовым. Именно он открыл младшему поколению доступ к стратегиям постконцептуальной иронии и эстетической наивности.

Название «Чемпионы мира» само по себе функционировало как манифест: победа не завоевывалась, а объявлялась. Художники высмеивали военные, бюрократические и идеологические клише позднесоветского общества, подменяя пафос официальной риторики гротескным розыгрышем и абсурдистской декларацией. Их практика была не столько программой, сколько способом существования внутри стремительно меняющейся социальной реальности. «Чемпионы» делали перформансы и акции, а работая с живописью и графикой, выпускали внутренние «приказы», как в строительных бригадах или армии, с жесткими регламентами сюжета и расходных материалов. В результате возникла броская плакатная эстетика, в которой угадываются отсылки к детскому рисунку, лубочной традиции и комиксу.

В работе «Без названия (Африка)» Абрамишвили обращается к картографическому образу материка, лишая его привычной справочно‑ориентирующей функции. Контур континента дан как условный знак на темной плоскости; поверх нанесены цветные рамки и цифры, напоминающие одновременно административные отметки, фрагменты неизвестной системы учета и почтовые штампы. Этот мотив неоднократно появляется как в коллективных, так и в сольных произведениях Абрамишвили — «СССР 211» (1988), «Остров Большевиков II» (1989) и других. Особого внимания заслуживает работа «Петрарка. Африка. VI 20-65» (1990), которая позволяет предположить, что именно незавершенная поэма Франческо Петрарки (1304–1374) послужила концептуальной отсылкой для визуальной серии 1988–1990‑х годов. Этот монументальный эпос, над которым итальянский гуманист работал до конца жизни, посвящен африканскому походу Сципиона в ходе Второй Пунической войны (218-201 гг. до н. э.) и прославлению римского военного величия.

Абрамишвили обращался к литературному первоисточнику через процедуру механического копирования: текст вручную перепечатывался на машинке с использованием копирки «без белой бумаги сверху и снизу — без тиража». В каталоге выставки «Репродукция Mon Amour» (1994) художник характеризовал этот процесс как «репродукцию дневника Ренессанса» и сознательную пародию на творческий акт, отмечая: «Вся работа велась для того, чтобы лишить конечный результат какого бы то ни было смысла». Эта методология воспроизводства, нейтрализующая исходный смысл через механический перенос, находит прямую параллель в станковой практике художника конца 1980‑х годов. Серия живописных работ выстраивается по тому же принципу: базовая картографическая схема многократно варьируется, однако каждая итерация вносит визуальные сдвиги — новые цветовые сочетания, цифровые комбинации, измененные «штампы». Подобно помехам, возникающим при многократном тиражировании, эти «ошибки копирования» становятся ключевым элементом композиции, превращая визуальный повтор в инструмент деконструкции устойчивого образа.

Без названия (Африка)

Свен Гундлах — московский художник, один из основателей группы «Мухомор», чье карнавально‑ироничное искусство стало формой художественного сопротивления как официозу, так и серьезности концептуалистов старшего поколения. Перформансы, живопись и объекты «мухоморов» разрушали устойчивые штампы позднесоветской культуры, соединяя инфантилизм, игру, юмор и абсурд. 
Рисунок «Седьмое небо» относится к серии графических работ начала 1980‑х, объединенных лаконичной визуальной формой, минималистичной композицией и иронично‑абсурдным подтекстом. На изображении — шесть продуктов из советской потребительской корзины: яйцо диетическое, сыр голландский, масло крестьянское, огурец соленый, колбаса краковская. А перед ними — домик с надписью: «Сметаны нет». Любого из этих товаров в магазине могло не оказаться — разобрали. В верхнем правом углу — надпись «Седьмое небо», название ресторана на Останкинской телебашне. Гундлах намеренно использует характерную для языковых конструкций советского общепита инверсию и предельную конкретику. Продукты потребления приобретают статус идеологических маркеров. Простая, почти детская манера рисунка усиливает эффект: за внешней наивностью скрыта пародия на потребительский утопизм позднего СССР.

Свен Гундлах — московский художник, один из основателей группы «Мухомор», чье карнавально‑ироничное искусство стало формой художественного сопротивления как официозу, так и серьезности концептуалистов старшего поколения. Перформансы, живопись и объекты «мухоморов» разрушали устойчивые штампы позднесоветской культуры, соединяя инфантилизм, игру, юмор и абсурд. 
Рисунок «Седьмое небо» относится к серии графических работ начала 1980‑х, объединенных лаконичной визуальной формой, минималистичной композицией и иронично‑абсурдным подтекстом. На изображении — шесть продуктов из советской потребительской корзины: яйцо диетическое, сыр голландский, масло крестьянское, огурец соленый, колбаса краковская. А перед ними — домик с надписью: «Сметаны нет». Любого из этих товаров в магазине могло не оказаться — разобрали. В верхнем правом углу — надпись «Седьмое небо», название ресторана на Останкинской телебашне. Гундлах намеренно использует характерную для языковых конструкций советского общепита инверсию и предельную конкретику. Продукты потребления приобретают статус идеологических маркеров. Простая, почти детская манера рисунка усиливает эффект: за внешней наивностью скрыта пародия на потребительский утопизм позднего СССР. 

The Seventh Sky

Trips out of Town, volume 4, part 2

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как магический символизм. Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Работа 1958 года относится к ранним абстрактным циклам Смирнова, в ходе которых он пытался выработать собственный художественный язык. Такого рода беспредметные композиции замыкают его поиски, начатые в 1955–1956‑м и оконченные в 1958–1959 годах, и стали прочным фундаментом для дальнейших пластических разработок и экспериментов. В представленном рисунке видны очертания кубистических структур синтетического периода, присущих работам Хуана Гриса, Жоржа Брака и Пабло Пикассо 1910‑х годов, и различные комбинации ритмов свободных волнообразных линий Василия Кандинского. Точкой отсчета для подобных экспериментов могла стать выставка Пикассо в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина (1956), инициированная Ильей Эренбургом.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как магический символизм. Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Работа 1958 года относится к ранним абстрактным циклам Смирнова, в ходе которых он пытался выработать собственный художественный язык. Такого рода беспредметные композиции замыкают его поиски, начатые в 1955–1956‑м и оконченные в 1958–1959 годах, и стали прочным фундаментом для дальнейших пластических разработок и экспериментов. В представленном рисунке видны очертания кубистических структур синтетического периода, присущих работам Хуана Гриса, Жоржа Брака и Пабло Пикассо 1910‑х годов, и различные комбинации ритмов свободных волнообразных линий Василия Кандинского. Точкой отсчета для подобных экспериментов могла стать выставка Пикассо в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина (1956), инициированная Ильей Эренбургом.

Карьера Свена Гундлаха тесно связана с московским андерграундом начала 1980‑х годов. В составе группы «Мухомор» он участвовал в создании визуальных и поэтических мистификаций, пародировавших как символику официального искусства, так и концептуальные практики 1970‑х с их «убийственной серьезностью». Интерес к игровым формам высказывания стал основой художественного метода Гундлаха.
Работа «Шпион» входит в графическую серию, созданную во время очередного витка холодной войны и советско‑американского политического противостояния. Таинственная фигура в черном, стоящая на безлюдной улице, — архетип страха в массовом сознании позднесоветского человека. Руки в карманах, черная шляпа, темные очки, на груди — надпись «Шпион»; рядом — круглая бомба с тлеющим фитилем. Все подчеркнуто лаконично: минимум деталей, отсутствие полутонов, схематичные контуры. Гундлах сознательно имитирует эстетику наглядной агитации, превращая образ врага в нелепую, почти детскую карикатуру. Похожий на персонажей с картин Рене Магритта силуэт в шляпе превращается в универсальную метафору не только слежки, но и отчуждения — он одновременно угроза и свидетель распада. В интерпретации Гундлаха это не столько «шпион», сколько продукт параноидальной фантазии, порожденной идеологией. Работа становится высказыванием о страхах и о том, как искусство способно обнажить внутреннюю механику этих переживаний.

Карьера Свена Гундлаха тесно связана с московским андерграундом начала 1980‑х годов. В составе группы «Мухомор» он участвовал в создании визуальных и поэтических мистификаций, пародировавших как символику официального искусства, так и концептуальные практики 1970‑х с их «убийственной серьезностью». Интерес к игровым формам высказывания стал основой художественного метода Гундлаха.
Работа «Шпион» входит в графическую серию, созданную во время очередного витка холодной войны и советско‑американского политического противостояния. Таинственная фигура в черном, стоящая на безлюдной улице, — архетип страха в массовом сознании позднесоветского человека. Руки в карманах, черная шляпа, темные очки, на груди — надпись «Шпион»; рядом — круглая бомба с тлеющим фитилем. Все подчеркнуто лаконично: минимум деталей, отсутствие полутонов, схематичные контуры. Гундлах сознательно имитирует эстетику наглядной агитации, превращая образ врага в нелепую, почти детскую карикатуру. Похожий на персонажей с картин Рене Магритта силуэт в шляпе превращается в универсальную метафору не только слежки, но и отчуждения — он одновременно угроза и свидетель распада. В интерпретации Гундлаха это не столько «шпион», сколько продукт параноидальной фантазии, порожденной идеологией. Работа становится высказыванием о страхах и о том, как искусство способно обнажить внутреннюю механику этих переживаний.

The Spy

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Искусство Смирнова фон Рауха во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Он обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание. Вероятно, графический лист с изображением мужской фигуры и крыльев был начат в конце 1950‑х и дополнен позже. Верхняя часть выполнена в свойственной художнику манере самого начала второй половины 1960‑х годов — периода, предзнаменовавшего открытие «магического символизма». Свободный абстрактный рисунок сочетает орнаментальные и иконописные элементы — ассисты и штрихи, символизирующие свет. Подобного рода изображениями Смирнов фон Раух иллюстрировал свои литературные произведения.

Нижняя часть композиции восходит к более ранней серии графики художника конца 1950‑х — самого начала 1960‑х годов, где он выстраивает рисунок с помощью дугообразных линий. Раскинувшиеся крылья могут символизировать как христианский образ ангела‑хранителя, оберегающего человека, так и проводника в иной мир, посетившего умирающего в последний час. Такая двойственность типична для Смирнова фон Рауха, чье творчество, с одной стороны, пронизано религиозным мистицизмом, с другой — темой фатальности, смерти и апокалипсиса.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Искусство Смирнова фон Рауха во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Он обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание. Вероятно, графический лист с изображением мужской фигуры и крыльев был начат в конце 1950‑х и дополнен позже. Верхняя часть выполнена в свойственной художнику манере самого начала второй половины 1960‑х годов — периода, предзнаменовавшего открытие «магического символизма». Свободный абстрактный рисунок сочетает орнаментальные и иконописные элементы — ассисты и штрихи, символизирующие свет. Подобного рода изображениями Смирнов фон Раух иллюстрировал свои литературные произведения.

Нижняя часть композиции восходит к более ранней серии графики художника конца 1950‑х — самого начала 1960‑х годов, где он выстраивает рисунок с помощью дугообразных линий. Раскинувшиеся крылья могут символизировать как христианский образ ангела‑хранителя, оберегающего человека, так и проводника в иной мир, посетившего умирающего в последний час. Такая двойственность типична для Смирнова фон Рауха, чье творчество, с одной стороны, пронизано религиозным мистицизмом, с другой — темой фатальности, смерти и апокалипсиса.

1. Открытый доступ

Мастер

Collective Actions was founded in 1976 in Moscow. The initial group comprised Nikita Alexeev (until 1980), George Kiesewalter, Andrei Monastyrsky, Nikolai Panitkov and Lev Rubinstein. In 1979 Sergei Romashko, Elena Elagina, Igor Makarevich joined the group, followed by Sabina Hänsgen in 1985. The group took part in the Biennale of Dissent (Venice, 1977) and exhibited in the Russian Pavilion at the 54th Venice Biennale (2011).

Collective Actions

Gia Abramishvili was born in Moscow. In 1988 he graduated from the Journalism Faculty of Moscow State Institute of International Relations. From 1986 to 1988 he was part of the group World Champions. Selected group exhibitions: The Quest for Self‑Expression: Painting in Moscow and Leningrad from 1960 to 1990, Columbus Museum of Art, USA (1990), In de USSR en Erbuiten, Stedelijk Museum, Amsterdam (1991); Kunst im verborgenen. Nonkonformisten Russland 1957–1995, Wilhelm‑Hack‑Museum, Ludwigshafen am Rhein, documenta Halle, Kassel, Staatliches Lindenau‑Museum, Altenburg, Germany, Manezh Central Exhibition Hall, Moscow (1995); Wind Project, Aidan Gallery, Moscow (1996). He has been a member of the Moscow Union of Artists since 1994.

Abramishvili Giya

Viktor Pivovarov was born in Moscow. He studied at Kalinin Moscow Art and Industrial College and in the Graphics Department of Moscow Printing Institute from 1957 to 1962. He took part in the Biennale of Dissent (Venice, 1977). He is a recipient of the Innovation Prize in the nomination For Contribution to the Development of Contemporary Art (2017).

Pivovarov Viktor

Родился в Москве в семье художника Глеба Смирнова. Дед Борис Смирнов — участник Товарищества передвижных художественных выставок. Окончил среднюю художественную школу при Академии художеств (1956), факультет графики Московского государственного художественного института им. В. И. Сурикова (1962). В начале 1960‑х годов познакомился с Юрием Мамлеевым и присоединился к Южинскому кружку, однако позднее порвал с ним. После 1974 года отошел от художественной деятельности, сфокусировав свое внимание на росписи храмов и церквей. Занимался литературой, в 1990‑х взял псевдоним фон Раух для публикации эссе в тель‑авивском журнале «Зеркало», российских и зарубежных издательствах. Посмертно опубликованы мемуары «Полное и окончательное безобразие» (Кабинетный ученый, 2015) и роман «Доска Дионисия» (Individuum, 2024).

Smirnov von Raukh Aleksei

Художник, поэт, музыкант. Учился в Московском полиграфическом институте на отделении книжной графики (1976–1978). Один из основателей АPТАRТ, художественной группы «Мухомор» и рок‑группы «Среднерусская возвышенность». После распада СССР прекратил художественную деятельность.

Catalogue of the Collection

Sort by