Эдипов комплекс

Константин Звездочетов появился на художественной сцене в конце 1970‑х, став основателем группы «Мухомор» — важнейшего явления «новой волны» московского андерграунда. Вместе со Свеном Гундлахом, Алексеем Каменским, братьями Сергеем и Владимиром Мироненко он противопоставлял инфантильную игру, ироничную перформативность и нарочитую карикатурность как официальному соцреализму, так и интеллектуальности московского концептуализма. «Мухоморы» создавали живописные полотна, хеппенинги и инсталляции, пародируя механизмы художественного производства.

В 1982–1984 годах Звездочетов принимал участие в деятельности галереи APTART, а в 1986 году стал организатором группы «Чемпионы мира» — одного из последних ярких явлений позднесоветской контркультуры. Его индивидуальная практика конца 1980‑х — начала 1990‑х годов складывается на пересечении театрализованного абсурда, пестроты образов и постмодернистского переосмысления визуальных штампов СССР. Именно в эти годы Звездочетов становится заметной фигурой на международной сцене, при этом его художественный язык намеренно остается непереводимым, основанным на вырванных из контекста культурных кодах.

В инсталляции «Эдипов комплекс» Звездочетов обращается к своей излюбленной стратегии — работе с наслоением визуальных подтекстов. Он конструирует полифоническое поле ассоциаций, предлагая зрителю участие в интеллектуальной игре, где не существует однозначного ответа. Так, например, окулюс на фасаде домика и орнаментальные полосы могут вызвать ассоциации с элементами итальянской архитектурной традиции — особенно учитывая, что инсталляция была создана для выставки во Флоренции (Sangria d’Artista, галерея Carini, 1991). Сфинкс же — архетипическая стражница и носительница тайного знания — главное связующее звено с мифом об Эдипе, ведь именно он смог отгадать загадку зооморфного существа. Соединяя эти два скульптурных элемента, Звездочетов выстраивает изощренную конструкцию, в которой пересекаются архаика Древней Греции и эстетика итальянского Возрождения. Название инсталляции задает рамку восприятия: в его контексте композиция начинает считываться как метафора внутреннего напряжения, связанного с эдиповым комплексом, — встречи с запретным, тайной происхождения, взрослением и с неосознаваемым желанием.