Основной фонд

Фонд Музея современного искусства «Гараж»

Приобретено у художницы

Приобретено у художника

Приобретено у Паруйра Давтяна

Абрикосы

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как магический символизм. Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Мужской портрет, вошедший в коллекцию Музея, относится к сюрреалистической линии в графике Смирнова середины 1960‑х годов. В работе применен «параноидально‑критический метод» — техника, разработанная Сальвадором Дали в 1930‑е годы для создания оптических иллюзий и множественных изображений внутри одного образа, с опорой на теорию бессознательного. Смирнов изображает причудливый пейзаж с деревьями, центральной частью которого является похожая на камень мужская голова. Внутри, в районе правой щеки, можно заметить женский торс, в уголке рта — решетку темницы, а также множественные биоморфные формы.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как магический символизм. Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Мужской портрет, вошедший в коллекцию Музея, относится к сюрреалистической линии в графике Смирнова середины 1960‑х годов. В работе применен «параноидально‑критический метод» — техника, разработанная Сальвадором Дали в 1930‑е годы для создания оптических иллюзий и множественных изображений внутри одного образа, с опорой на теорию бессознательного. Смирнов изображает причудливый пейзаж с деревьями, центральной частью которого является похожая на камень мужская голова. Внутри, в районе правой щеки, можно заметить женский торс, в уголке рта — решетку темницы, а также множественные биоморфные формы.

Без названия

Груша

Груши

Яблоко

Основным жанром, в котором работает Нина Котёл, является концептуальный натюрморт, ритмичное нагромождение объектов и предметов, типологически связанных друг с другом. Чаще всего она изображает повседневные вещи с натуры, фокусируясь на их интересной форме. В ее композициях вещи как будто увидены боковым зрением, исподтишка, что придает им динамизм на грани беспредметности. В ранней графической серии «Обрезки» (1982) абстрактные ленты из паспарту сопровождались изображением безопасной бритвы. 

В серии «Незащищенные» фрукты и овощи, очищенные от кожуры, чаще всего находятся в центре композиции, что для Котёл не характерно. По словам художницы, их формы привлекли ее сходством со скалами и морями романтических пейзажей. В отдельной монументальной композиции мы видим вереницу шкурок, снятых с индивидуальных объектов серии — отсылку к бумажным «Обрезкам». 

Очищая опознаваемую оболочку, Котёл раскрывает сложную пластику органической материи. Интересно, что тщательно нарисованные грани срезов напоминают аккуратные, геометрические мазки Сезанна и его русских последователей из объединения «Бубновый валет». Может быть, обработка поваром овощей и фруктов не слишком отличается от того, как художник «готовит» объекты перед тем, как поместить их в картинную плоскость? 

Эту серию, выставлявшуюся также под названием «Без кожи», Котёл начала в 1995 году, вернулась к ней в 2001 году и никому не показывала до персональной выставки «Незащищенные» (2021), дополненной новыми вариациями на тему, в Крокин галерее.

Основным жанром, в котором работает Нина Котёл, является концептуальный натюрморт, ритмичное нагромождение объектов и предметов, типологически связанных друг с другом. Чаще всего она изображает повседневные вещи с натуры, фокусируясь на их интересной форме. В ее композициях вещи как будто увидены боковым зрением, исподтишка, что придает им динамизм на грани беспредметности. В ранней графической серии «Обрезки» (1982) абстрактные ленты из паспарту сопровождались изображением безопасной бритвы. 

В серии «Незащищенные» фрукты и овощи, очищенные от кожуры, чаще всего находятся в центре композиции, что для Котёл не характерно. По словам художницы, их формы привлекли ее сходством со скалами и морями романтических пейзажей. В отдельной монументальной композиции мы видим вереницу шкурок, снятых с индивидуальных объектов серии — отсылку к бумажным «Обрезкам». 

Очищая опознаваемую оболочку, Котёл раскрывает сложную пластику органической материи. Интересно, что тщательно нарисованные грани срезов напоминают аккуратные, геометрические мазки Сезанна и его русских последователей из объединения «Бубновый валет». Может быть, обработка поваром овощей и фруктов не слишком отличается от того, как художник «готовит» объекты перед тем, как поместить их в картинную плоскость? 

Эту серию, выставлявшуюся также под названием «Без кожи», Котёл начала в 1995 году, вернулась к ней в 2001 году и никому не показывала до персональной выставки «Незащищенные» (2021), дополненной новыми вариациями на тему, в Крокин галерее. 

Кожура

Газель — форма любовной лирики в классической арабской и персидской поэзии, состоящая из двустиший (бейтов), вторые строки каждого из которых зарифмованы между собой. Леонид Тишков в своей книге представил авторский цикл газелей, формальная атрибутика которых сохранена, но тексты состоят из бессмысленного набора букв. 

Таинственное содержание стихов подчеркивается графикой художника — рисунками, воспроизведенными в книге офсетной печатью и дополнительно раскрашенными серебряной тушью вручную. Хотя в них просматриваются смутно узнаваемые восточные мотивы, визуально они ближе к мифическим мирам самого Тишкова с вымышленными персонажами — даблоидами и стомаками.

«Газели» перекликаются с практикой московских концептуалистов, например Дмитрия Пригова, чья холодная аналитика языка из поэзии перекочевала в графику, состоящую из множества культурных кодов и считывающуюся скорее ассоциативно. Приверженность этой эстетике отмечал и сам Тишков, сказав в одном из интервью, что концептуализм стал «своего рода фундаментом, на котором держится мой принцип работы, да все современное российское искусство».


Одновременно с этим «Газели» созвучны практикам визуальной поэзии — в частности, Елизаветы Мнацакановой (Нецковой) и других авторов круга экспериментального альманаха «Черновик», чьи тексты, балансирующие на грани асемического письма, то есть не подразумевающего употребления слов, в определенный момент перестают быть текстами и становятся изображением. Асемическое письмо присутствует и в «Газелях»: не поддающиеся расшифровке текстоподобные знаки обрамляют всю графику, представленную в книге.

Газель — форма любовной лирики в классической арабской и персидской поэзии, состоящая из двустиший (бейтов), вторые строки каждого из которых зарифмованы между собой. Леонид Тишков в своей книге представил авторский цикл газелей, формальная атрибутика которых сохранена, но тексты состоят из бессмысленного набора букв. 

Таинственное содержание стихов подчеркивается графикой художника — рисунками, воспроизведенными в книге офсетной печатью и дополнительно раскрашенными серебряной тушью вручную. Хотя в них просматриваются смутно узнаваемые восточные мотивы, визуально они ближе к мифическим мирам самого Тишкова с вымышленными персонажами — даблоидами и стомаками.

«Газели» перекликаются с практикой московских концептуалистов, например Дмитрия Пригова, чья холодная аналитика языка из поэзии перекочевала в графику, состоящую из множества культурных кодов и считывающуюся скорее ассоциативно. Приверженность этой эстетике отмечал и сам Тишков, сказав в одном из интервью, что концептуализм стал «своего рода фундаментом, на котором держится мой принцип работы, да все современное российское искусство».


Одновременно с этим «Газели» созвучны практикам визуальной поэзии — в частности, Елизаветы Мнацакановой (Нецковой) и других авторов круга экспериментального альманаха «Черновик», чьи тексты, балансирующие на грани асемического письма, то есть не подразумевающего употребления слов, в определенный момент перестают быть текстами и становятся изображением. Асемическое письмо присутствует и в «Газелях»: не поддающиеся расшифровке текстоподобные знаки обрамляют всю графику, представленную в книге.

Газели

Баклажан

Даблоид — персонаж в виде гигантской человеческой ноги, как правило красного цвета, живущий самостоятельной жизнью наподобие гоголевского носа. Но, в отличие от последнего, даблоидов — множество, они составляют отдельный подвид выдуманных Леонидом Тишковым героев, если не микроцивилизацию. 

Сагу о даблоидах художник сочиняет с 1989 года — тогда он создал первые посвященные этим существам альбомы, ныне хранящиеся в Государственной Третьяковской галерее. С тех пор они были воплощены в самых разных формах: от графических серий и монументальных свитков до инсталляций. Они становились персонажами пьесы, поставленной Тишковым в США (1994, 1995) и Швеции (1998), и героями книг художника. Одной из первых стала публикация, запустившая в 1990 году работу основанного Тишковым издательства «Даблус».

Книга состоит из пяти глав, каждая — на отдельном листе. Первая повествует о даблоидах как о биологическом виде, об отличиях русского даблоида от иностранного и собачьего. Во второй расписана повседневная жизнь существ: как они ровным строем идут на фабричную смену, как их ловят и мучают на улице мальчишки, как из их рядов изгоняются особи черного цвета. Третья — про сны и мечты даблоидов, четвертая — про их праздники. Пятая глава совмещает историю пилота санитарной авиации, потерпевшего крушение и катапультировавшегося прямиком на кладбище, и обэриутскую по духу зарисовку про хромого, потерявшего костыль.

Рисунки разбиты на кадры, как в комиксе, и полны мелких деталей, наползающих друг на друга и переживающих цикл превращений в духе визуальной поэтики полюбившихся Тишкову постсюрреалистических авторов 1960‑х годов вроде режиссера Алехандро Ходоровски. Их сопровождают тексты‑подписи местами абсурдистского, местами экзистенциального характера («Даблоид на краю пропасти» и другие).

В основу книги легла графика, созданная Тишковым в 1989 году, размноженная на ксероксе и раскрашенная вручную.

Даблоид — персонаж в виде гигантской человеческой ноги, как правило красного цвета, живущий самостоятельной жизнью наподобие гоголевского носа. Но, в отличие от последнего, даблоидов — множество, они составляют отдельный подвид выдуманных Леонидом Тишковым героев, если не микроцивилизацию. 

Сагу о даблоидах художник сочиняет с 1989 года — тогда он создал первые посвященные этим существам альбомы, ныне хранящиеся в Государственной Третьяковской галерее. С тех пор они были воплощены в самых разных формах: от графических серий и монументальных свитков до инсталляций. Они становились персонажами пьесы, поставленной Тишковым в США (1994, 1995) и Швеции (1998), и героями книг художника. Одной из первых стала публикация, запустившая в 1990 году работу основанного Тишковым издательства «Даблус».

Книга состоит из пяти глав, каждая — на отдельном листе. Первая повествует о даблоидах как о биологическом виде, об отличиях русского даблоида от иностранного и собачьего. Во второй расписана повседневная жизнь существ: как они ровным строем идут на фабричную смену, как их ловят и мучают на улице мальчишки, как из их рядов изгоняются особи черного цвета. Третья — про сны и мечты даблоидов, четвертая — про их праздники. Пятая глава совмещает историю пилота санитарной авиации, потерпевшего крушение и катапультировавшегося прямиком на кладбище, и обэриутскую по духу зарисовку про хромого, потерявшего костыль.

Рисунки разбиты на кадры, как в комиксе, и полны мелких деталей, наползающих друг на друга и переживающих цикл превращений в духе визуальной поэтики полюбившихся Тишкову постсюрреалистических авторов 1960‑х годов вроде режиссера Алехандро Ходоровски. Их сопровождают тексты‑подписи местами абсурдистского, местами экзистенциального характера («Даблоид на краю пропасти» и другие).

В основу книги легла графика, созданная Тишковым в 1989 году, размноженная на ксероксе и раскрашенная вручную.

Даблоиды

Свекла

Кабачок

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как магический символизм. Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Работа 1958 года относится к ранним абстрактным циклам Смирнова, в ходе которых он пытался выработать собственный художественный язык. Такого рода беспредметные композиции замыкают его поиски, начатые в 1955–1956‑м и оконченные в 1958–1959 годах, и стали прочным фундаментом для дальнейших пластических разработок и экспериментов. В представленном рисунке видны очертания кубистических структур синтетического периода, присущих работам Хуана Гриса, Жоржа Брака и Пабло Пикассо 1910‑х годов, и различные комбинации ритмов свободных волнообразных линий Василия Кандинского. Точкой отсчета для подобных экспериментов могла стать выставка Пикассо в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина (1956), инициированная Ильей Эренбургом.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику. Его искусство во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Визуальный язык Смирнова формируется на стыке экспрессионизма, сюрреализма, абстракции и иконописной традиции, сам автор определял его как магический символизм. Смирнов обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Работа 1958 года относится к ранним абстрактным циклам Смирнова, в ходе которых он пытался выработать собственный художественный язык. Такого рода беспредметные композиции замыкают его поиски, начатые в 1955–1956‑м и оконченные в 1958–1959 годах, и стали прочным фундаментом для дальнейших пластических разработок и экспериментов. В представленном рисунке видны очертания кубистических структур синтетического периода, присущих работам Хуана Гриса, Жоржа Брака и Пабло Пикассо 1910‑х годов, и различные комбинации ритмов свободных волнообразных линий Василия Кандинского. Точкой отсчета для подобных экспериментов могла стать выставка Пикассо в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина (1956), инициированная Ильей Эренбургом.

На рубеже 1980–1990‑х годов Леонид Тишков выступил ведущим представителем нового поколения авторов, идентифицировавших себя как художники книги и определявших свои произведения как artist’s book. Это отличало их от предшественников‑нонконформистов, не применявших это понятие к своим работам — концептуальным альбомам, текстовым объектам и прочему самиздат‑арту (термин Валерия и Риммы Герловиных). 

Одно из амплуа Тишкова — рассказчик историй, печальных и светлых, мифических и романтичных, сочиненных в духе магического реализма и укорененных при этом в его биографии. Их сюжеты часто становятся метафорами жизненных состояний и чувственных миров современного человека. Носителями этих нарративов, по сложившейся в российском искусстве традиции, оказываются персонажи. Но не обыватели с олитературенным жизнеописанием, странностями и причудами в духе Ильи Кабакова, а вымышленные существа — даблоиды, стомаки или водолазы, которых Тишков наделил узнаваемыми чертами.

Герой книги «Хрустальный желудок ангела» во время лыжной прогулки в лесу обнаруживает на снежной поляне гигантский желудок. Вернувшись домой и преодолев первоначальный испуг, он возвращается к находке, но не обнаруживает ее на месте. Через несколько лет, будучи студентом‑медиком (сам Тишков — врач по образованию), он находит на улице замерзшего ангела и пытается его спасти. Перед смертью последний просит героя забрать его желудок, оказавшийся на поверку хрустальным. Вместе с органом герой забирает и крылья. Он знает: стоит разбить хрустальную оболочку — и душа ангела вселится в него, даруя легкость и возможность полета. Но в череде ежедневных забот он лишь примеряет крылья и порой представляет себя парящим над обыденной суетой.

Язык «Хрустального желудка ангела» — легкий и лаконичный, а графический нарратив — извилистый и плотный, побуждает внимательно изучить все представленные на страницах сюжеты, которые визуально перетекают один в другой. Сама книга стала своего рода порождающим принципом для последующих работ художника, в которых нередко всплывали ангелы, крылья и персонажи‑стомаки (от лат. stomachus — желудок).

Настоящее издание — факсимильное воспроизведение его предыдущей версии 2004 года, осуществленной Государственным центром современного искусства (с 2020 года — в составе Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина) тиражом 50 экземпляров в серии книги художника. В ней вышли также книги Ильи Кабакова, Эрика Булатова, Никиты Алексеева и другие. Известна также англоязычная версия: она была напечатана в 1997 году студией Hand Print Workshop International (Международная мастерская ручной печати) Денниса О’Нила в Александрии (Вирджиния, США) тиражом 26 экземпляров. Содержание книги отрисовывалось художником заново, а книга была убрана в футляр, украшенный крыльями.

На рубеже 1980–1990‑х годов Леонид Тишков выступил ведущим представителем нового поколения авторов, идентифицировавших себя как художники книги и определявших свои произведения как artist’s book. Это отличало их от предшественников‑нонконформистов, не применявших это понятие к своим работам — концептуальным альбомам, текстовым объектам и прочему самиздат‑арту (термин Валерия и Риммы Герловиных). 

Одно из амплуа Тишкова — рассказчик историй, печальных и светлых, мифических и романтичных, сочиненных в духе магического реализма и укорененных при этом в его биографии. Их сюжеты часто становятся метафорами жизненных состояний и чувственных миров современного человека. Носителями этих нарративов, по сложившейся в российском искусстве традиции, оказываются персонажи. Но не обыватели с олитературенным жизнеописанием, странностями и причудами в духе Ильи Кабакова, а вымышленные существа — даблоиды, стомаки или водолазы, которых Тишков наделил узнаваемыми чертами.

Герой книги «Хрустальный желудок ангела» во время лыжной прогулки в лесу обнаруживает на снежной поляне гигантский желудок. Вернувшись домой и преодолев первоначальный испуг, он возвращается к находке, но не обнаруживает ее на месте. Через несколько лет, будучи студентом‑медиком (сам Тишков — врач по образованию), он находит на улице замерзшего ангела и пытается его спасти. Перед смертью последний просит героя забрать его желудок, оказавшийся на поверку хрустальным. Вместе с органом герой забирает и крылья. Он знает: стоит разбить хрустальную оболочку — и душа ангела вселится в него, даруя легкость и возможность полета. Но в череде ежедневных забот он лишь примеряет крылья и порой представляет себя парящим над обыденной суетой.

Язык «Хрустального желудка ангела» — легкий и лаконичный, а графический нарратив — извилистый и плотный, побуждает внимательно изучить все представленные на страницах сюжеты, которые визуально перетекают один в другой. Сама книга стала своего рода порождающим принципом для последующих работ художника, в которых нередко всплывали ангелы, крылья и персонажи‑стомаки (от лат. stomachus — желудок).

Настоящее издание — факсимильное воспроизведение его предыдущей версии 2004 года, осуществленной Государственным центром современного искусства (с 2020 года — в составе Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина) тиражом 50 экземпляров в серии книги художника. В ней вышли также книги Ильи Кабакова, Эрика Булатова, Никиты Алексеева и другие. Известна также англоязычная версия: она была напечатана в 1997 году студией Hand Print Workshop International (Международная мастерская ручной печати) Денниса О’Нила в Александрии (Вирджиния, США) тиражом 26 экземпляров. Содержание книги отрисовывалось художником заново, а книга была убрана в футляр, украшенный крыльями.

Хрустальный желудок ангела

Книга «Простые действия Д.» продолжает исследование жизни даблоидов — фантастических существ, придуманных Леонидом Тишковым в 1989 году. Полусказочный персонаж в виде самостоятельно шагающей ноги красного цвета в этой работе переживает ряд банальных, странных или прискорбных ситуаций: сидит за столом, стоит, играет на барабане, мерзнет в заснеженном лесу, а после по недосмотру проваливается в яму или, заблудившись, теряется в пустоте. Шесть соответствующих лаконичных по содержанию изображений, воспроизведенных черно‑белой офсетной печатью и раскрашенных вручную, сопровождаются подписями с описанием простых и банальных действий. Глаголы в третьем лице, будто в словаре или разговорнике, записаны в столбик на русском и английском языках.

Эстетика «Простых действий Д.» роднит книгу с концептуальными альбомами и графикой Виктора Пивоварова («Проекты для одинокого человека», 1975) или Никиты Алексеева («Это есть, этого нет», 2007–2008), сопоставляющих в пространстве листа слово и изображение и наделяющих их почти метафизическим смыслом. Книгу Тишкова отличает ощущение иронической дистанции и близость к эстетике карикатуры, которой он занимался на ранних этапах своего пути.

Впрочем, минималистичность содержания непроизвольно подталкивает к тому, чтобы в каждом «простом действии» усмотреть дополнительный смысл. И глагольные подписи к работам: «замерзает», «лежит в яме», «пьет чай» — кажется, скрывают за собой более широкую перспективу жизни Д., чем может показаться на первый взгляд. Такова функция многих существ, введенных Тишковым в художественный оборот. Повторяющиеся герои других его проектов — водолазы, стомаки — и положения, в которых они запечатлены, предстают перед зрителем как рассредоточенные по поверхности существования узелки бытия, сплетенные по подобию бытия других.

Книга «Простые действия Д.» продолжает исследование жизни даблоидов — фантастических существ, придуманных Леонидом Тишковым в 1989 году. Полусказочный персонаж в виде самостоятельно шагающей ноги красного цвета в этой работе переживает ряд банальных, странных или прискорбных ситуаций: сидит за столом, стоит, играет на барабане, мерзнет в заснеженном лесу, а после по недосмотру проваливается в яму или, заблудившись, теряется в пустоте. Шесть соответствующих лаконичных по содержанию изображений, воспроизведенных черно‑белой офсетной печатью и раскрашенных вручную, сопровождаются подписями с описанием простых и банальных действий. Глаголы в третьем лице, будто в словаре или разговорнике, записаны в столбик на русском и английском языках.

Эстетика «Простых действий Д.» роднит книгу с концептуальными альбомами и графикой Виктора Пивоварова («Проекты для одинокого человека», 1975) или Никиты Алексеева («Это есть, этого нет», 2007–2008), сопоставляющих в пространстве листа слово и изображение и наделяющих их почти метафизическим смыслом. Книгу Тишкова отличает ощущение иронической дистанции и близость к эстетике карикатуры, которой он занимался на ранних этапах своего пути.

Впрочем, минималистичность содержания непроизвольно подталкивает к тому, чтобы в каждом «простом действии» усмотреть дополнительный смысл. И глагольные подписи к работам: «замерзает», «лежит в яме», «пьет чай» — кажется, скрывают за собой более широкую перспективу жизни Д., чем может показаться на первый взгляд. Такова функция многих существ, введенных Тишковым в художественный оборот. Повторяющиеся герои других его проектов — водолазы, стомаки — и положения, в которых они запечатлены, предстают перед зрителем как рассредоточенные по поверхности существования узелки бытия, сплетенные по подобию бытия других.

Простые действия Д.

Художник Леонид Тишков, с 1989 года развивающий собственную мифологию с жизнеописаниями придуманных им персонажей — даблоидов, стомаков и водолазов, в этой книге предлагает заглянуть в «Жизнь человечека». Его камерная вселенная проиллюстрирована и описана абсурдистскими текстами с поломанным синтаксисом. А сам «человечек» очевидным образом отсылает к «маленькому человеку» из русской литературы. Но если в произведениях Николая Гоголя он убог и беспомощен перед лицом действительности, проживаемой по табели о рангах, то «человечек» Тишкова противопоставлен глубине собственных эмоций. Его лишает голоса, а в некоторых рисунках еще и ощущения тела не окружающий мир, а хрупкость, из‑за которой он только и может, что плакать. 

На одном из листов «человечек» разбил сердце и рыдает над ним, на другом — скорбит над умирающей рыбой, пробуя оживить ее влагой собственных слез. Сердце в какой‑то момент оживает и уходит от героя, а органы перестают подчиняться хозяину и начинают жить своей жизнью. Слезы льются дождем в буквальном смысле — спастись от них можно только под зонтом. Душа «человечека» в книге Тишкова восприимчива настолько, что не способна выдержать даже неожиданного прихода весны, из‑за которого заплакала снежная баба. Подобное психологическое состояние, пронизанное горестными и романтическими мотивами одновременно, характерно и для других проектов Тишкова, где герои переживают причудливые экзистенциальные превращения.

Художник Леонид Тишков, с 1989 года развивающий собственную мифологию с жизнеописаниями придуманных им персонажей — даблоидов, стомаков и водолазов, в этой книге предлагает заглянуть в «Жизнь человечека». Его камерная вселенная проиллюстрирована и описана абсурдистскими текстами с поломанным синтаксисом. А сам «человечек» очевидным образом отсылает к «маленькому человеку» из русской литературы. Но если в произведениях Николая Гоголя он убог и беспомощен перед лицом действительности, проживаемой по табели о рангах, то «человечек» Тишкова противопоставлен глубине собственных эмоций. Его лишает голоса, а в некоторых рисунках еще и ощущения тела не окружающий мир, а хрупкость, из‑за которой он только и может, что плакать. 

На одном из листов «человечек» разбил сердце и рыдает над ним, на другом — скорбит над умирающей рыбой, пробуя оживить ее влагой собственных слез. Сердце в какой‑то момент оживает и уходит от героя, а органы перестают подчиняться хозяину и начинают жить своей жизнью. Слезы льются дождем в буквальном смысле — спастись от них можно только под зонтом. Душа «человечека» в книге Тишкова восприимчива настолько, что не способна выдержать даже неожиданного прихода весны, из‑за которого заплакала снежная баба. Подобное психологическое состояние, пронизанное горестными и романтическими мотивами одновременно, характерно и для других проектов Тишкова, где герои переживают причудливые экзистенциальные превращения.

Жизнь человечека

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Искусство Смирнова фон Рауха во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Он обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание. Вероятно, графический лист с изображением мужской фигуры и крыльев был начат в конце 1950‑х и дополнен позже. Верхняя часть выполнена в свойственной художнику манере самого начала второй половины 1960‑х годов — периода, предзнаменовавшего открытие «магического символизма». Свободный абстрактный рисунок сочетает орнаментальные и иконописные элементы — ассисты и штрихи, символизирующие свет. Подобного рода изображениями Смирнов фон Раух иллюстрировал свои литературные произведения.

Нижняя часть композиции восходит к более ранней серии графики художника конца 1950‑х — самого начала 1960‑х годов, где он выстраивает рисунок с помощью дугообразных линий. Раскинувшиеся крылья могут символизировать как христианский образ ангела‑хранителя, оберегающего человека, так и проводника в иной мир, посетившего умирающего в последний час. Такая двойственность типична для Смирнова фон Рауха, чье творчество, с одной стороны, пронизано религиозным мистицизмом, с другой — темой фатальности, смерти и апокалипсиса.

Алексей Смирнов фон Раух — одна из самых загадочных фигур московского андерграунда: художник, реставратор и литератор. Сын профессора Московского архитектурного института Глеба Смирнова, внук передвижника Бориса Смирнова, он получил профессиональное образование в Суриковском институте, где изучал графику.

В 1960‑е годы Смирнов был в центре неофициальной культуры: общался с писателями Юрием Мамлеевым и Евгением Головиным, участвовал в жизни Южинского кружка, дружил с поэтами Михаилом Гробманом и Генрихом Худяковым. Однако уже к середине следующего десятилетия он неожиданно отошел от художественной сцены и двадцать лет жил вдали от публичного поля: занимался реставрацией храмов, писал иконы и создавал литературные тексты, долгое время остававшиеся в рукописях.

Искусство Смирнова фон Рауха во многом выросло из духовной традиции семьи, старшее поколение которой принадлежало к непоминающей ветви катакомбной церкви. Он обращался к глубинному пласту культуры — к ее дохристианским и христианским корням одновременно. Для него Византия и скифское искусство были не просто историческими источниками, а живыми архетипами, формирующими особое «доевропейское» сознание. Вероятно, графический лист с изображением мужской фигуры и крыльев был начат в конце 1950‑х и дополнен позже. Верхняя часть выполнена в свойственной художнику манере самого начала второй половины 1960‑х годов — периода, предзнаменовавшего открытие «магического символизма». Свободный абстрактный рисунок сочетает орнаментальные и иконописные элементы — ассисты и штрихи, символизирующие свет. Подобного рода изображениями Смирнов фон Раух иллюстрировал свои литературные произведения.

Нижняя часть композиции восходит к более ранней серии графики художника конца 1950‑х — самого начала 1960‑х годов, где он выстраивает рисунок с помощью дугообразных линий. Раскинувшиеся крылья могут символизировать как христианский образ ангела‑хранителя, оберегающего человека, так и проводника в иной мир, посетившего умирающего в последний час. Такая двойственность типична для Смирнова фон Рауха, чье творчество, с одной стороны, пронизано религиозным мистицизмом, с другой — темой фатальности, смерти и апокалипсиса.

Патиссон

1. Открытый доступ

Мастер

Тишков Леонид

Котёл Нина

Смирнов фон Раух Алексей

Музей современного искусства «Гараж», Россия

1960‑е

Неофициальное искусство

Визуальная поэзия

1950‑е

2020‑е

Поэзия

Графика

Книга художника

Да

Автор

Незащищенные (Без кожи)

В запаснике

7-9 лет

10-14 лет

15-17 лет

0-6 лет

Изобразительное искусство

Архитектура

Фотография

Журналистика

Психология

Музыка

Семейные

Поток

Серия

Семинары, воркшопы и тренинги

Лекции и дискуссии

Концерты, спектакли и перформансы

Кинопоказы

Выставки

Курсы

Экскурсии

Конференции

Выставки и проекты

Новость

Интервью

Talks

Циклы лекций

Конференции и семинары

Презентации книг

Арт Гид

Издательская программа Музея современного искусства «Гараж»

Спонсоры, патроны и партнеры

Информационные партнеры

Cовместная издательская программа Музея современного искусства «Гараж» и Artguide Editions

Международная издательская программа Музея «Гараж»

События библиотеки

Книги на английском

Garage Screen

Русский

Английский

Двуязычное издание (русский, английский)

Кинопрограммы

Клуб Музея «Гараж»

Программы к выставкам

События

Garage Live

Garage Dance

Академическая программа

Гранты

Полевые исследования

Клуб GARAGE

Патронство

Мастерские Музея «Гараж»

Mosaic Music

GARAGE студенческая

Гараж.txt

Кинофестиваль

Кинопрокат

Жестовый язык

Ментальные особенности

Миграционный опыт

Тифлокомментарий

Тактильные модели

Руководства по доступности

Физическая доступность

GARAGE индивидуальная

Цифровая доступность

Разнообразие

Мероприятия в «Гараже»

Издательская программа Музея современного искусства «Гараж» и издательство Strelka Press

Текст

Аудио

Видео

Спецпроект

Путеводитель

GARAGE индивидуальная+1

Исследовательские лаборатории

Художественные исследования

Перевод на русский жестовый язык

Субтитры

Адаптированные экскурсии

Тихая комната

Перевод на узбекский, таджикский, кыргызский языки 

GARAGE премиум

«Мы храним наши белые сны»

«Пространство 1520»

Современная критическая мысль

Директорская серия

The Garage Journal

GARAGE круг ценителей 

Темпоральность

Инвалидность

Аффект

Преодоление

Искусство

Тело

Вневременность

Ненормативная телесность

GARAGE клуб коллекционеров

Опыт другого

Инаковость

Психическое здоровье

Травма

Личный опыт

Нейросети

Язык

7-11 лет

На ясном языке

Garage Café

Расписание занятий в компьютерном классе

Медиации

Расписание занятий в КК

Олег Баранов Going Down

Подкасты

Полка месяца. Театр

Страница издательской программы

Цикл встреч с резидентами мастерских Музея «Гараж» «Путевка в?..»

Опен-коллы

Полка месяца. Кино

Полка месяца. Современный танец

Проекты «Устная история» и «Устная история 2.0»

Посетителям, передвигающимся на инвалидной коляске

ГАРАЖ.txt

Открытое хранение

Исследовательская лаборатория «Я — бандероль, Вы — штамп»

Исследовательская лаборатория ВОКС kinema

Лаборатория изучения советского искусства Центра авангарда

ЛИСИ_ЦА

Подборки по регионам

Подборки художников

Тематические подборки

Обзоры к выставкам

Архив в Санкт-Петербурге

Публичная программа

Бесплатно

По регистрации

Бесплатно при наличии билета на выставки

Платно

По предварительной брони

По предварительной брони по телефону или почте

Каталог коллекции

Сортировать: